Егорыч зашел на кухню и доложился:
- Мася с балкона прыгнула.
Этаж - шестнадцатый. Вскакиваю, уровнив стул, врываюсь в комнату, мгновенно, одним взглядом по всем углам - пусто. Еще один прыжок, я уже на балконе. Пусто, никого и все окна настежь. Время тянется как сырая резина, замедляется, замедляется. Уже в ушах стоят крики приподъездных бабок, реакция на расплющенное детское тельце прилетевшее с неба... Охи и вздохи, нечеловеческий вой Лизаветы. Я много раз слышал в своей жизни, как воют родители по мертвым детям. Все эти крики из прошлого, сотни криков, в эти секунды материализовались у меня в ушах. И тут, сзади, Масянин хохот. Она спряталась за креслом между спинкой и стеной, просочилась туда так, что сама уже не могла вылезти. Я выдернул ее из заточения не дрогнувшей рукой. Не ударил, не отругал. Слова не сказал.
Потом сидел на кухне. Закурить побоялся, кровь пузырилась в сердце как горячая газировка.
Думал о своих детях.Дети сговорились и меня разыграли, моими же шутками. Я сам люблю так пошутить. Кто во время разминирования, точнее - уничтожения боеприпаса подрывом на месте, выстрелил над ухом камрада с криком "Ложись!"? Это из последнего репертуара. А были и другие шутки... И их было много...
Ночью, часа в два, ко мне опять пришел подзабытый беспредметный и безобразный кошмар, привезенный из одной командировки в качестве сувенира на всю жизнь. Утром, когда окончательно проснулся, наволочка, простыня и одеяло, были еще мокрыми от пота. Егор пришел со мной обниматься и долго долго лежал у меня на груди, пригревшись, как нашкодивший, но прощенный котенок.